Три голоса степи

Положение Чокана было трагически двойственным. Он носил мундир русского офицера, служил в штабе генерал-губернатора Западной Сибири, выполнял разведывательные задания империи. И одновременно — был казахским аристократом, праправнуком хана Аблая, человеком, чья родовая память хранила времена казахской государственности.

Россию Чокан рассматривал как окно в современный мир — через неё в степь приходили наука, печатное слово, новые ремёсла, регулярная медицина. Но он решительно отказывался видеть в империи цивилизатора, имеющего право переделывать казахскую жизнь по своему усмотрению.

Особое возмущение у него вызывала колониальная бюрократия — самоуверенные чиновники, которые правили степью, не зная ни языка, ни обычаев, ни истории народа. Чокан считал, что такое управление калечит и казахов, и саму идею просвещения.

«Образованность России мы должны ценить, но образованность не должна служить орудием порабощения.»

В 1864 году царская администрация готовила «Положение об управлении степными областями». Документ предполагал заменить казахский суд биев (основанный на адате — обычном праве) на типовой имперский суд с русскими чиновниками-судьями.

Чокан написал «Записку о судебной реформе» — самое политически острое произведение всей казахской мысли XIX века. Он доказывал: казахский суд биев формировался тысячелетие, отражает уклад кочевого общества, гибок, мобилен, говорит на родном языке, его решения исполняются добровольно — потому что бии избираются и пользуются авторитетом.

Имперский суд же — медленный, дорогой, говорит на чужом языке, продажен, оторван от жизни. Замена казахского суда русским, писал Чокан, не принесёт справедливости — она принесёт хаос и недоверие.

Призывал к разумному синтезу: оставить народные суды по бытовым и гражданским делам, развивать их, кодифицировать казахское обычное право. По уголовным и общегосударственным делам — да, имперский закон. Но не «всё сломать и построить заново».

«Народные учреждения, проникнутые духом и понятиями народа, более способны к улучшению, чем все правительственные нововведения сверху.»

Чокан никогда не призывал к восстанию или сепаратизму — он видел, чем закончатся подобные попытки (восстание Кенесары 1837–1847 годов было кроваво подавлено). Он искал другой путь — путь интеллектуального освобождения через науку и образование.

Свой собственный пример был его аргументом. Сын казахского султана из степной крепости стал учёным европейского уровня, членом Русского географического общества, собеседником Достоевского, открывателем Кашгара для мировой науки. Значит, это возможно для каждого казаха — нужна только школа.

Поэтому Чокан настаивал на строительстве в степи светских школ, переводе научных книг на казахский язык, посылке талантливой молодёжи в Петербург, Казань, Омск. Без этого, считал он, казахи останутся управляемой массой, а не равноправной частью образованного мира.

Чокан был наблюдательным этнографом и фиксировал тревожный для него процесс: в XIX веке в казахские степи активно проникали татарские и среднеазиатские муллы, насаждавшие ортодоксальный ислам.

Исторически казахский ислам был мягким, синкретическим — он спокойно сосуществовал с остатками тенгрианства, культом предков, шаманскими практиками (баксы). Это давало степной культуре определённую свободу.

Растущий же ортодоксальный ислам, по мнению Чокана, угрожал двум вещам: казахской культурной самобытности (вместо своих обычаев — арабские) и самой способности к свободному научному мышлению. Догма убивает любопытство, а казахам сейчас нужно как никогда любопытство.

Эту позицию Чокан выразил в работе «Следы шаманства у киргизов» (1861) и в письмах, открыто полемизируя с теми, кто видел в исламизации единственный путь сохранения народа.

В русской и европейской науке XIX века казахов часто описывали как «диких номадов», «варваров», народ без истории. Эту картину Чокан опровергал каждой своей работой.

Он записывал казахский фольклор, описывал юридические обычаи, фиксировал родословные ханов. Впервые в истории мировой науки записал отрывки киргизского эпоса «Манас» — одного из крупнейших эпических произведений человечества.

Его «Очерки Джунгарии», описания Семиречья, Кашгара, кочевой жизни — всё это было сделано так, чтобы европейский читатель увидел в казахах и киргизах живой народ с собственной сложной культурой, а не объект «цивилизаторской миссии».

В письмах и записках Чокан рисовал ясную программу: казахи должны сохранить свой язык, эпос, обычное право, мягкий ислам и кочевой опыт — и одновременно овладеть русским языком, наукой, печатным словом, новой техникой.

Это не путь покорности империи — это путь стратегической мудрости. Поколение Чокана не могло отвоевать степь военной силой. Но через одно-два поколения, при условии массового образования, казахи могли стать равноправными участниками мира, а не его «отсталой окраиной».

Чокан умер в 29 лет, не успев ничего из этой программы реально реализовать. Но именно его идеи — синтез своего и чужого, образование как оружие, защита народного права — стали фундаментом для всей последующей казахской политической мысли. Алихан Букейханов и движение «Алаш» в начале XX века прямо называли Чокана своим учителем.